Ф.М. Достоевский
ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ. ЕЖЕМЕСЯЧНОЕ ИЗДАНIЕ 1876. ИЮЛЬ и АВГУСТ.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

IV. Земля и дети.

Земля все, продолжал мой парадоксалист. Я землю от детей не розню и это у меня как-то само собой выходит. Впрочем, я вам этого развивать не хочу, поймете и так, коли призадумаетесь. У миллионов нищих земли нет, во Франции особенно, где слишком уж, и без того, малоземельно, - вот им и негде родить детей, они и принуждены родить в подвалах, и не детей, а Гаврошей, из которых половина не может назвать своего отца, а еще половина так, может, и матери. Дети должны родиться на земле, а не на мостовой. Не знаю, не знаю, как это понравится, но знаю, что пока там негде родить детей.

По-моему, работай на фабрике: фабрика тоже дело законное и родится всегда подле возделанной уже земли: в том её и закон. Но пусть каждый фабричный работник знает, что у него где-то там есть Сад, под золотым солнцем и виноградниками, собственный, или, вернее, общинный сад, и что в этом саду живет и его жена, славная баба, не с мостовой, которая любит его и ждет, а с женой - его дети, которые играют в лошадки и все знают своего отца. Que duable (чёрт возьми - франц.), всякий порядочный и здоровый мальчишка родится вместе с лошадкой, это всякий порядочный отец должен знать, если хочет быть счастлив.

Вот он туда и будет заработанные деньги носить, а не пропивать в кабаке с самкой, найденной на мостовой. И хоть сад этот и не мог бы, в крайнем случае, (во Франции, например, где так мало земли) прокормить его вместе с семьей, так что и не обошлось бы без фабрики, но пусть он знает, по крайней мере, что там его дети с землей растут, с деревьями, с перепелками, которых ловят, учатся в школе, а школа в поле, и что сам он, наработавшись на своем веку, все-таки, придет туда отдохнуть, а потом и умереть.

А, ведь, кто знает, может и совсем прокормить достанет, да и фабрик-то может нечего бояться, может - и фабрика-то среди сада устроится. Одним словом, я не знаю, как это все будет, но это сбудется, сад будет. Помяните мое слово хоть через сто лет, и вспомните, что я вам об этом в Эмсе, в искусственном саду и среди искусственных людей, толковал.

Если хотите всю мою мысль, то, по-моему дети, настоящие то есть дети, то есть дети людей, должны родиться на земле, а не на мостовой. Можно жить потом на мостовой, но родиться и всходить нация, в огромном большинстве своем, должна на земле, на почве, на которой хлеб и деревья растут. А европейские пролетарии теперь все - сплошь мостовая.

В саду же детки будут выскакивать прямо из земли, как Адамы, а не поступать девяти лет, когда еще играть хочется, на фабрики, ломая там спинную кость над станком, тупя ум перед подлой машиной, которой молится буржуа, утомляя и губя воображение перед бесчисленными рядами рожков газа, а нравственность - фабричным развратом, которого не знал Содом. И это мальчики и это девочки десяти лет! Если я вижу где зерно или идею будущего - так это у нас, в России. Почему так? А потому, что у нас есть и по сих пор уцелел в народе один принцип и именно тот, что земля для него все, и что он все выводит из земли и от земли, и это даже в огромном еще большинстве. Но главное в том, что это-то и есть нормальный закон человеческий. В земле, в почве есть нечто сакраментальное. Если хотите переродить человечество к лучшему, почти что из зверей поделать людей, то наделите их землею - и достигнете цели.

По крайней мере у нас земля и община. По-моему порядок в земле и из земли и это везде, во всем человечестве. Весь порядок в каждой стране, - политический, гражданский, всякий - всегда связан с почвой и с характером землевладения в стране. В каком характере сложилось землевладение, в таком характере сложилось и все остальное. Я, ведь, никого и ничего не виню: тут всемирная история, - и мы понимаем. По-моему, мы так еще дешево от крепостного права откупились, благодаря согласию земли.

Вот на это-то согласие я бью и во всем остальном. Это согласие, - ведь это опять одно из народных начал, вот, тех самых, которые в нас до сих пор еще Потугины отрицают. Ну-с, а все эти железные дороги наши, наши новые все эти банки, ассоциации, кредиты - все это, по-моему, пока только лишь тлен, я из железных дорог наших одно только стратегическое признаю. Это только биржевая игра, жид встрепенулся.

Вы смеетесь, вы несогласны, пусть; а вот я только что читал одни мемуары одного русского помещика, писанные им в средине столетия - и желавшего, в двадцатых годах еще, отпустить своих мужичков на волю. Тогда это было редкою новостью. Между прочим, заехав в деревню, он завел в ней школу и начал учить крестьянских детей хоровому церковному пению. Сосед помещик, завернув к нему и послушав хор, сказал: "это вы хорошо придумали; вот вы теперь их обучите и наверно найдете покупщика на весь хор. Это любят, вам хорошие деньги за хор дадут".
Значит, когда еще можно было продавать "на своз" хоры малых ребятишек от отцов и матерей, то, стало быть, отпуск на волю крестьян был еще мудреной диковиной в русской земле. Вот он и стал мужичкам говорить об этой диковинке; те выслушали, задивились, перепугались, долго меж собой переговаривались, вот и приходят к нему: "Ну, а земля?" - "А земля моя; вам избы, усадьбы, а землю вы мне ежегодно убирайте из полу". - Те почесали головы: "Нет, уж лучше по старому: мы ваши, а земля наша". Конечно, это удивило помещика: дикий, дескать, народ; свободы даже не хотят в нравственном падении своем, свободы - сего первого блага людей и т. д., и т. д.

Впоследствии эта поговорка, или, вернее, формула: "мы ваши, а земля наша" - стала всем известною и никого уже не дивила. Но, однако же, важнее всего: откуда могло появиться такое "неестественное и ни на что непохожее" понимание всемирной истории, если только сравнить с Европой? И, заметьте, именно в это-то время и свирепствовала у нас наиболее война между нашими умниками о том: "есть или нет у нас, в самом деле, какие-то там народные начала, которые бы стоили внимания людей образованных?" "Нет-с, позвольте: значит, русский человек с самого начала и никогда не мог и представить себя без земли. Уж когда свободы без земли не хотел принять, значит, земля у него прежде всего, в основании всего, земля - все, а уж из земли у него и все остальное, то есть, и свобода, и жизнь, и честь, и семья, и детишки, и порядок, и церковь - одним словом, все, что есть драгоценного.